Дитер Лауэнштайн
ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

I. Источники

Римские властители

Строили в святилище "обеих богинь" Элевсина всегда по приказу властителей. Последними из греков, как сообщает римлянин Витрувий (VII. 17), были Перикл (ок. 430 г. до Р.Х.) и Деметрий Фалерский (ок. 310 г. до Р.Х.). Спустя 300 лет их примеру последовали римляне: Аппий Клавдий Пульхр, консул 54 года до Р.Х. На следующий год, став проконсулом Ахайи, он планировал выстроить величественные пропилеи (преддверие), ведущие на священную территорию; об этом мы узнаём из надписи на постройке. Однако же план Пульхра, согласно завещательному распоряжению, лишь много лет спустя осуществил его племянник. То, что мы видим ныне, создано Марком Аврелием. Цицерон, который в 51—50 годах до Р.Х. был проконсулом Киликии, одновременно имея и административную власть над Афинами, соперничал со своим предшественником Клавдием Пульхром, когда вознамерился пожертвовать аналогичное преддверие Платоновой Академии. Так он, во всяком случае, писал в Рим своему другу Помпонию Аттику45; но выполнить это намерение Цицерон не успел. Тридцатью пятью годами раньше, в 86 году до Р.Х., во время войны с Митридатом Сулла взял Афины, союзные Митридату, перебил население и наряду со многими другими архитектурными сооружениями разрушил и Академию. А ведь для образованных римлян вроде Цицерона только она и была сравнима со святилищем элевсинских "обеих богинь". Элевсин Сулла пощадил. Как сам этот факт, так и сопоставление с Академией показывают, сколь высокое место занимало элевсинское святилище в римском сознании.

Издатель Цицерона, Тит Помпоний Аттик, настоятельно советовал великому писателю как проконсулу провинции Ахайи в 57 году до Р.Х. освободить Элевсин от действующего повсюду в Римском государстве запрета на ночные культы, причем не просто смотреть сквозь пальцы на их отправление, но отменить запрет официальным распоряжением. Принятый в 186 году до Р.Х. закон "Senatus consultum de bacchanalibus"* разрешал только пятерым мужчинам или семи женщинам устраивать ночное таинство без присутствия заранее приглашенного платного римского магистрата. Цицерон так ответил другу Аттику: "<...> если твои любимые Афины, по моему мнению, создали многое исключительное и божественное и сделали это достоянием человека, то самое лучшее — те мистерии, благодаря которым мы, дикие и жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности и мягкости, были допущены, как говорится, к таинствам и поистине познали основы жизни и научились не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее. 40

Поскольку после персидских войн афиняне решили впредь не допускать варваров в Элевсин47, Цицерон оправдывал силой введенный здесь Римом в 146 году до Р.Х. обычай считать римлян, говорящих по-гречески, эллинами. Знание греческого было необходимо оттого, что вне языкового понимания мистерии оставались практически непостижимыми, ибо, согласно Плутарху (ок. 45 — ок. 125), они состояли ни много ни мало из трех элементов: dromena, или действий, для чего требовалось знание соответствующих мифов; legomena, или речей, и deignymena, или явленных символов. 48

Чужеземные властители не всегда относились к Элевсинским мистериям с тем благоговением, которое было свойственно проконсулам Клавдию Пульхру и Цицерону. Когда в сентябре 335 года до Р.Х. Александр Великий разрушил город Фивы, элевсинский иерофант имел мужество в знак протеста отменить таинства, но уже спустя тридцать лет (в 304 году до Р.Х.) афиняне уступили самым что ни на есть святотатственным притязаниям "погубителя городов" Деметрия касательно мистерий. Ведь в 323 году, после смерти Александра, Афины взбунтовались против македонского наместника Кассандра, однако не смогли противостоять его превосходящим силам и обратились за помощью к Деметрию, который привел флот и пешие войска из Сирии и Киликии. Сразу же по прибытии он расположился на акрополе, в храме девы Афины. Народ волей-неволей постановил: "Все, что ни повелит царь Деметрий, да будет непорочно в глазах богов и справедливо в глазах людей"49. После того как был избран на Истме "вождем Эллады", Деметрий в апреле направил в Афины послание, из которого Плутарх приводит следующую выдержку: "<...> немедленно, как только прибудет, желает пройти посвящение в [Элевсинские. — Д.Л.] таинства, причем весь обряд целиком, от нижней до созерцательной ступени, намерен постигнуть сразу". Это требование шло вразрез со священными законами святыни, которые позволяли проводить Малые мистерии только в феврале, а Великие — только в сентябре—октябре, притом лишь через полтора года после Малых.

В начале апреля послание Деметрия огласили в народном собрании, и один только элевсинский жрец-дадух — звали его Пифодор — рискнул возразить, но безуспешно. По предложению некоего Стратокла собрание решило переименовать текущий месяц мунихион (апрель) сначала в анфестерион (февраль), а затем — в боэдромион (октябрь). Стало быть, в угоду Деметрию Великие и Малые мистерии отпраздновали разом и не ко времени. Деметрий принял звание эпопта, или "созерцателя", которое приобреталось обычно de facto, большей частью лишь после повторного участия и без права титулования. Тогда-то Филиппид написал в укор автору предложения: "Годичный целый срок в единый месяц сжал", а о царе: "Святой акрополь наш в харчевню превратив, к Афине-деве в храм распутниц он привел"50. Это самопоругание Афин случилось в 304 году до Р.Х.; Рим не совершал там столь тяжких святотатств.

Первым могущественным римским властителем, явившимся в Элевсин, был Сулла, который побывал там в 85 году до Р.Х., во время войны с Митридатом, на обратном пути в Италию. Через семь лет (в 78 году до Р.Х.) полководец скончался. Плутарх рассказывает: когда Сулла разорил всю Азию, Эфес, Дельфы и Афины, "его посвятили в [Элевсинские. — Д.Л.] таинства, и он забрал себе [в Афинах. — Д.Л.] библиотеку теосца Апелликона, в которой были почти все сочинения Аристотеля и Теофраста, тогда еще мало кому известные. Когда библиотека была доставлена в Рим, грамматик Тираннион, как рассказывают, многое привел в порядок, а родосец Андроник, получив от Тиранниона копии привезенных книг, обнародовал их и составил указатели, которыми пользуются и поныне. Старшие же перипатетики сами по себе были, видимо, людьми умными и учеными, но из сочинений Аристотеля и Теофраста знали, кажется, немногое, и то не слишком хорошо, потому что наследство скепсийца Нелея, которому Теофраст оставил свои книги, досталось людям невежественным и безразличным к науке"51. Ученый римский грек Тираннион в 55 году до Р.Х. выкупил их из наследства диктатора у сына Суллы Фавста. Только через пятьдесят лет после смерти Суллы, при Августе, можно было свободно купить их и прочесть. Судьба этих свидетельств о школе великих философов связана с Элевсиниями потому, что сам Платон сравнивал свою школу с Великими мистериями как с внутренне наиболее родственным им духовным институтом, и потому, что его ученик Аристотель посвятил этим таинствам отдельный труд, ныне, увы, утраченный.

Правители Аттики, судя по всему, отношения к Элевсинским мистериям не имели; в эту категорию попадают и противник Суллы Митридат VI Понтийский, и римляне Марий (158 — 86 до Р.Х.), Помпей (106—48 до Р.Х.), Цезарь (102—44 до Р.Х.), Антоний (ок. 83—30 до Р.Х.) и, как ни странно, даже умница Тиберий (42 до Р.Х. — 37 от Р.Х.). Его предшественник Октавиан, которого весь мир называет ныне императором Августом (44 до Р.Х. — 14 от Р.Х.), при первой же возможности, то есть сразу после морской победы над Антонием (2 сентября 31 г. до Р.Х.), принял в Элевсине посвящение в законные сроки52.

Нам неизвестно, был ли император предварительно, как полагается, посвящен в Малые мистерии; это маловероятно. Позднее он весьма вольно обращался со сроком Великих мистерий. Так, летом 19 года до Р.Х., отдыхая на Самосе, где его посетило посольство индийского царя Пора, он решил показать чужеземцам нечто особенное, причем такое, что бы они сумели оценить; он, конечно, имел в виду высокообразованного брахмана (по-гречески гимнософиста) Зармара. Август повез Зармара в Афины и распорядился летом отпраздновать Элевсинии. Вскоре после этого Зармар взошел на собственноручно сложенный костер и совершил акт самосожжения. Надпись на его надгробии гласит, что, поступив так, он достиг бессмертия53. Индус прозрел таким образом высокий дух этих таинств и удостоверил, что их цель раскрывается в огне, а искомый результат есть бессмертие. Только насильственная жестокость поступка Зармара безусловно в корне противоречила греческому и особенно элевсинскому "обращению к музам"; кроме того, как говорит Платон54, закон Элевсинских таинств запрещал самоубийство.

Император Тиберий Клавдий (41—54), проводя политику религиозной централизации, пытался перенести в Рим и Элевсинии55, однако безуспешно; лишь позднее это осуществил Адриан. Стоик Эпиктет (50—120) — до 92 года он преподавал в Риме, а затем, отправленный Домицианом в ссылку, в Никополе, на западе Греции, — выступал против такого переноса, имея перед глазами пример Адриана, в уста которого он вкладывает следующие слова: "В Элевсине есть Священное здание; и здесь [в Риме. — Д.Л.] тоже теперь есть такое. Там есть иерофант — и здесь я [император. — Д.Л.] тоже назначу кого-нибудь. Там есть вестник — я тоже найму вестника. Там есть дадух — и у меня будет дадух. Там есть факелы — здесь тоже. Звуки опять-таки будут одинаковые. Чем же тогда отличается происходящее здесь от происходящего там? — [Эпиктет:] Безбожник! К чему все это, если дело происходит не в надлежащее время и не в надлежащем месте? Только после надлежащей жертвы, после надлежащих молитв и только если человек заранее полностью осознает, что приближаются священные встречи, притом священные с древнейших времен, — только тогда от таинств есть польза"56.

Среди многочисленных императоров, посещавших Грецию после Августа, в Элевсине не побывал матереубийца Нерон, который путешествовал по Элладе в 66 году. Вероятно, он страшился "обеих матерей" и предостережения элевсинского вестника, адресованного мистам, которые виновны в кровопролитии. Так или иначе, Нерон объехал Элевсин стороной, тогда как в других местах появился, а праздники самых разных сроков повелел совместить в один год57. Флавии — Веспасиан, Тит и Домициан, — а после них Нерва и Траян интереса к мистериям не выказывали.

Адриан (117 —138) совершал таинства сам как иерофант, признанный Элевсином, — сначала там же, в Элевсине, а на склоне лет — дважды (в 131 и 137 году) на своей вилле в Тиволи. В 111 году он, занимая пост командующего афинским гарнизоном, или архонта, принял великие посвящения58; повторно он принял их, уже став императором, в 135 году59, но не в 128 году во время визита в Афины, поскольку этот визит состоялся не в надлежащем месяце. Адриан лишь распорядился тогда строить названные его именем новые городские кварталы к юго- востоку от акрополя, а на Священной дороге — мост через Рэты.

Надписи свидетельствуют, что иерофант Леосфен — вопреки уставу он называет свое имя — после Адриана за один год на двух празднествах раздельно посвятил императоров Антонина Пия (138—161) и Луция Вера (161 — 163), которого принял также в родовой союз Евмолпидов; вероятно, это означает, что Луций Вер был наделен званием иерофанта. То же самое произошло, наверное, и с императором Коммодом (180—192), ибо элевсинская надпись гласит: Меммий в жреческом сане эпибомия участвовал в посвящении императоров Луция Вера, Марка Аврелия и Коммода60. Итак, после Траяна все приемыши-императоры становились элевсинскими адептами, а следом за императорами в Элевсин потянулось великое множество людей, подобного которому не было никогда — ни до, ни после.

Последние строительные работы и расширение святилища предпринял император Марк Аврелий (161—180). Балканские варвары-костобоки вторглись в 166 году от Р.Х. в незащищенное святилище, разграбили и сожгли храмы. Император восстанавливал, расширял и укреплял их вплоть до 174 года. Как раз в то время возникли ворота, арку которых по сей день украшает скульптурная голова Марка Аврелия. Размером они меньше прежних пропилеев и стоят на их месте. Внутри к давним постройкам добавились два новых двора и два отдельных храма — знаки проникновения сюда императорского культа. Государство открыто проникло во владения богов; впрочем, тогда это не считали ни столь щекотливым, ни предосудительным, как полагаем мы теперь. Император обеспечивал целостность государства и терпимость в сфере сосуществования всех языческих культов.

Отстроив новый Телестерион, Марк Аврелий принял там в 176 году посвящение в Великие таинства и удостоился жреческого сана литобол ("бросатель камней"). Кроме того, император сделался главой одного из двух семейств элевсинских жрецов — кериков, или вестников- глашатаев, что, возможно, сопровождалось дополнительными, чрезвычайно сокровенными посвящениями. Далее, он — второй и единственный после Адриана властитель, — как и иерофант-глава второго жреческого семейства, получил право доступа во внутреннее помещение, Анакторон61. Таким образом он сосредоточил в своих руках власть обоих верховных жрецов, что противоречило законам здешнего культа. И сколь ни ценим мы этого императора, неоспоримо, что в Элевсине он преступил священный кодекс. Подлинное несчастье явилось в лице его сына, императора Коммода (176—192), человека взбалмошного, сумбурного, который присвоил все отцовы почести и тем самым сделал упадок святыни достоянием гласности.

Уже говоря об Адриане, отличавшемся большой умеренностью, христианин и чуждый всякого фанатизма Ориген (185—254) вопрошал: "Что же за бог был этот дружок божественного императора, по имени Антиной, в честь которого назван город в Египте, а вдобавок под его именем и защитой проводятся мистерии, дающие прорицания?" Когда Антиной утонул в Ниле, Адриан установил его бюст в преддверии элевсинского Телестериона. Ориген продолжает: "Шайка обманщиков, желая выслужиться перед царем или князем, как будто бы подняла этого [Антиноя. — Д.Л.] до бога"62. А Коммод, когда выступал в таинствах в той же роли, что и его отец, якобы не просто грозил некоему человеку мечом, как положено по обряду Третьей оргии, но убил его по-настоящему и нарочно63.

"Солдатские" императоры, сменившие Коммода, в Элевсине уже не появлялись. Вместе со своими армиями они отдавали предпочтение претендующим на исключительность персидско-парфянским мистериям Митры. Впоследствии благоволил Элевсинским таинствам лишь образованный Галлиен (253—268). Духовная субстанция священного места к тому времени уже разрушена. Даже общая реставрация при Диоклетиане (284—305) уже не привлекла туда большого наплыва паломников.

О распущенности жречества рассказывает позднеязыческий автор Евнапий около 400 года от Р.Х. в своем труде "Жизнеописания философов и софистов" (7,3). Мистерии Митры, пишет он, имели высшую степень, которая именовалась "отец", и запрещали ее носителю посвящение в другие таинства; это правило нарушил последний элевсинский иерофант, сделавший себя главою обоих культов. Для низших степеней посвящения культ Митры тоже отгораживался от иных культов, равно как иудаизм и христианство.

Последним властителем, определенно принявшим посвящение в таинства Митры как один из "отцов" и, вероятно, в Элевсинские мистерии тоже, был Юлиан Отступник (355—363). Письма императора и вышеупомянутый Евнапий из Сардов (345—414) рассказывают, что по-христиански воспитанный в доме Константина Великого Юлиан девятнадцати- или двадцатилетним юношей (351 г.) был посвящен в Эфесе своим учителем, философом Максимом, в приватные таинства Гекаты. Такие проводившиеся в узком кругу празднества называли теургиями. Юлиан жил в Эфесе среди философов-неоплатоников, для которых Ямвлихов «Комментарий к "Халдейским оракулам"» играл роль Евангелия. Все совершавшиеся в ту пору таинства — в честь Кибелы, Вакха, Исиды или Митры — эти неоплатоники воспроизводили в малом масштабе. Лишь Элевсин был для них светочем слишком далеким. Хотя Юлиан впоследствии и называл Ямвлиха своим иерофантом, его преемника, философа Сократа — своим дадухом, а философа Максима — своим мистагогом64, это была уже чисто платоническая фигура речи, не имевшая никакой связи с культом.

Если Юлиан не принял посвящение в таинства Митры в Эфесе, то уж наверняка был посвящен в Паризиях, куда его направили в 355 году наместником в звании цезаря. Начиная с 360 года в письмах он называет Гелиоса-Митру своим заступником. В сан общеимперского "отца" его возвели в 361 году, когда он уже был константинопольским самодержцем. У себя во дворце Юлиан ежедневно отправлял культ Митры как литургию — то в качестве священнослужителя, то в качестве слушателя65.

С мая по октябрь 355 года он, однако же, учился в Афинах и нашел там наставников, связанных с Элевсином. Один из них, Гимерий из Прусы, был женат на дочери тогдашнего дадуха. Любознательный Юлиан, разумеется, свел знакомство со всеми элевсинскими сановниками; по косвенным данным — с иерофантом в том числе. Ведь когда пятью годами позже Юлиан выступал против своего правящего кузена Констанция II, он пригласил элевсинского иерофанта в Паризии, чтобы посоветоваться с ним как с оракулом, а затем взял его с собой в поход до самого Нэсса (Ниша в современной Сербии). Там их застала весть, что Констанций скончался и двор признает Юлиана августом, или самодержцем. После этого новый император отослал иерофанта с многолюдной почетной свитой назад в Элевсин66. И если Юлиан был посвящен в таинства Митры лишь в Паризиях, то напрашивается предположение, что в октябре 355 года он стал элевсинским мистом.