Дитер Лауэнштайн
ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

III. Малые мистерии

Мистерия на поле в Аграх

Через десять дней после Анфестерий, трехдневного Праздника цветения с 11 по 13 анфестериона (1 — 3 февраля), ради глубокого одухотворения справлялись таинства на поле в Аграх. Участвовала в них преимущественно молодежь, еще не вступившая в брак, юноши — начиная с восемнадцати лет. Что касается юношей, то, по аналогии с древним Элевсином, они должны были уже стать воинами и служить городу. Так вообще в этом возрасте сплавлялись воедино силы жизни и смерти, причем в таинствах это происходило более осознанно и напряженно.

Малые мистерии, как позднее (после 600 года до Р.Х.) были названы эти таинства, прячут от нас свой ход еще больше, чем Великие, элевсинские. С тех пор как Элевсин был присоединен к Аттике и открыл афинянам свои таинства, сообщения о Малых мистериях исчезли. Однако в середине нашего столетия археолог Я. Травлос обнаружил и опознал остатки их построек, которые говорят и о формах культа125. А мистические орфические гимны, которые в Афинах пели до присоединения Элевсина к Аттическому союзу, дают сведения об их содержании. Вот на такой основе мы и делаем попытку реконструировать ход Малых мистерий.

Желающий принять посвящение в Аграх подавал во время Анфестерий (2 или 3 февраля) прошение в храм Кроноса и Реи, что на северном берегу Илисса, называл свое имя и род и предъявлял дары, какие получил трехлетним ребенком в тот же самый день на том же месте, — тетраэдр, шерстяной лоскут, кубик и шар. У кого они не сохранились, того проверяли по списку граждан и вручали новые; к таинствам допускали только афинян. Причем за плату. Затем претенденту советовали надеть самое простое платье, сообщали ему пароль нынешнего года, например «Мойра» или «охотница», и снабжали соответствующей метой — скажем, красной ниткой на левом запястье, на правом плече или на правой щиколотке.

Пан и одна из мистов

Пан и одна из мистов

В вечерних сумерках двенадцатого февраля участники собирались возле храма Кроноса. Рослый силен (сатир) вел их к мосту через запруду, где другие сатиры проверяли у каждого адепта мету, пароль и платье и подвергали всех очищению ладаном. Освященные совершали затем омовение у речки. За мостом их обмазывали жидкой известкой — одному только лицо и руки, других почти целиком. И наконец, жрица в белых одеждах быстрым жестом опаляла их горящим факелом с головы до ног, спереди и сзади.

Затем их поодиночке вели к Пану, где некий сатир еще раз наставлял каждого в необходимости хранить тайну и в правильном поведении этой ночью: «Ты не знаешь ни мира, ни мистерий, ни души твоей. Коли приметишь что-то новое, воспринимай это как должное; не мни себя умнее других. Коли мистерия нежданно ошеломит тебя, ответить должна твоя душа, не ты; жди, заговорит ли она. Если нет, с тем большим вниманием наблюдай следующую часть таинств. Сокровенный разговор души и таинства непременно происходит; только он не всегда достигает твоего уха. Но то, что ты услышишь, замкни в себе! Сделай святынею в сердце своем; и пусть не будет туда доступа. Дабы защитить святыню в груди твоей — вот зачем мистерии потаенны.

Теперь взгляни на это игровое поле. Оно изображает твою жизнь. Посередине находятся девять полей, по три для богов, героев и людей. Эту часть Мойры определили до твоего рождения. Но боковые поля свободней, они принадлежат титанам. В таинствах тебе дозволено осторожно к ним приблизиться. Лишь они одни способны и готовы поднять тебя на одну или две ступени, а недостойных могут и столкнуть вниз. Лишь в нижней части тебе дана свобода через усердие. В остальных они властвуют безраздельно, руководствуясь степенью пробужденности твоей души... Сейчас будут брошены твои жребии — угадай же, куда склоняется твоя душа: к какому герою, чтобы стал ты с ним схож, к какому богу, чтобы стал он звездою жизни твоей. Скажешь об этом лишь мне; никому другому не открывай священных образов в сердце твоем. Завтра утром снова придешь ко мне, не к другому сатиру».

Игровое поле с четырьмя видами жребиев

Игровое поле с четырьмя видами жребиев

Мист бросает свои четыре жребия. Сатир бегло смотрит на бросок, внимательно слушая затем толкование миста. О том, кто вызывает у него интерес, он сообщает Пану.

Как только все получают свое наставление, рослый силен, обернувшись лицом к западу, к Пану, запевает благодарственный орфический гимн, а мисты подхватывают:

Ныне, вакхант вдохновенный, блаженный, гряди к возлияньям
Благосвященным и добрую жизни кончину пошли нам...

Корифей оборачивается к востоку и устремляет зов в чистое поле, а мисты вглядываются во мрак:

Я придорожную славлю Гекату пустых перекрестков,
Сущую в море, на суше и в небе, в шафранном наряде,
Ту, примогильную, славлю, что буйствует с душами мертвых,
Ту нелюдимку Персею, что ланьей гордится упряжкой,
Буйную славлю царицу ночную со свитой собачьей.
Не опоясана, с рыком звериным, на вид неподступна,
О Тавропола, о ты, что ключами от целого мира
Мощно владеешь, кормилица юношей, нимфа-вождиня,
Горных жилица высот, безбрачная — я умоляю,
Вняв моленью, гряди на таинства чистые наши
С лаской к тому волопасу, что вечно душою приветен!

Вместо богини является олень. А образовавшаяся было группа устремляется врассыпную, окружает, обступает животное, десять, двадцать рук вцепляются в него и растерзывают на части. Каждый хватает, каждый рвет свою долю, каждый испытывает себя, поедая сырое мясо. Если прежде в советчике-силене странно соединялись чувственность и душевная мудрость, то теперь оживает жестокое неистовство. Прежде чем душе будет указан многотрудный путь восхождения, в человеке отверзается ад. Пусть Пан решит эту загадку, ведь глубже его никто не заглянет в устройство тела и души.

Пожиратели сырого мяса вместе с проводниками-сатирами собираются у восточного фасада храма Артемиды-Гекаты. Дружелюбные сатиры выталкивают вперед девушек и женщин. Жрица с несколькими факелоносицами зажигает огонь на открытом алтаре, бросает туда лепешки и велит мистам воздеть окровавленные руки в молитве.

О ключница вселенной! даруй искупление крови,
В опасности мистов храни, проводи нас к титанам!

Слыша это, сатиры отходят в сторону, достают короткие свистульки и, наигрывая немудреную мелодию, удаляются назад к Пану.

Им на смену из-за алтаря появляются белые как мел умершие. Они не дружелюбны, а деловито-суровы. Заметив у девушек украшения, или, скажем, искусно обожженный ремешок вместо скромной повязки вокруг обязательного узла волос, или нарядное головное покрывало, они тотчас все это отбирают навсегда. Одновременно откуда-то сзади прибегают волки, выхватывают у нерасторопных остатки оленьего мяса, срывают с юношей всю одежду, кроме серой рубахи, а если кто ведет себя неспокойно, хлещут колючими ветками. Узнавши тех, кого Пан взял на заметку, они внимательно к ним присматриваются. Волки — те же помощники, под руководством которых мисты бросали жребии, только теперь они в других масках.

Едва смолкнут вдали свистульки сатиров, одна из помощниц выносит к алтарю кувшин с водой. Жрица громко произносит над ним молитву:

Тефия титанида,
Афродиты сокрытая матерь,
Силу твою даруй этой воде!

Из храма выходит жрец Гермеса и тоже произносит над водой молитву:

Пусть, Океан, будет эта вода
Толикой первичного моря,
Защитой от участи злой!

Жрец и жрица окунают в воду ветки и кропят мистов; больше всех достается стоящим впереди мертвым, чуть меньше — девушкам. Волки, еще шныряющие среди мистов, отбегают назад. Жрица повторяет стихи уже пропетого песнопения:

О нелюдимка Персея, о ты, что ключами от целого мира
Мощно владеешь, будь к нам благосклонна!

Одиссей ослепляет Полифема

Одиссей ослепляет Полифема

После довольно продолжительной паузы из храма доносятся звуки кифары. Жрица зовет: «Приди!» Появляется старец вроде Нерея, морского прорицателя, идет направо, где стоит высокое сиденье, усаживается и, подыгрывая себе на кифаре, поет древние сказания; начиная с VI века, вероятно, зачастую Гомера, о битве богов на Скамандре, но до той поры вот что:

Горных хозяйка дубрав, Артемида, зверей господыня!
Гневно под Троей могучего брата отцова, владыку морей
Посейдона, мощная, ты укоряла.
Дерзкой насмешкой звала стрельца Аполлона, брата родного ее,
С земли колебателем выйти на битву.
Но раздражилася Гера, супруга почтенная Зевса,
<...> и руки богини своею рукою
Левой хватает, а правою, лук за плечами сорвавши,
Луком, с усмешкою горькою, бьет вкруг ушей Артемиду:
Быстро она отвращаясь, рассыпала звонкие стрелы
И, наконец, убежала в слезах <...>
Та же взошла на Олимп, в меднозданный чертог громовержца;
Риза на ней благовонная вся трепетала. Кронион
К сердцу дочерь прижал и вещал к ней с приятной усмешкой:
«Дочь моя милая, кто из бессмертных тебя дерзновенно
Так оскорбил, как бы явное ты сотворила злодейство?»<...>
Тою порой Аполлон вступил в священную Трою...
Таинств подруга ночных на полях невозделанных в Ловах,
Помни, сопутников сила твоих меньше намного Царственной мощи твоей!
Ведь Диомед, воеватель бесстрашный; сразил копием Афродиту.
Острую медь устремил и у кисти ранил ей руку
Нежную; быстро копье сквозь покров благовонный, богине
Тканный самими Харитами, кожу пронзило на длани
Возле перстов; заструилась бессмертная кровь Афродиты,
Влага, какая струится у жителей неба счастливых:
Ибо ни браши не ядят, ни от гроздий вина не вкушают;
Тем и бескровны они, и бессмертными их нарицают.

(Ил. 21; 5)

Прежде ужасных деяний богов на Скамандре
[продолжает старец]
В ужас повергли всех смертных дела Ахиллеса.
Облеченный всей силою духа, первого он Ифитиона свергнул,
Которого имя с тобой, Артемида царица, роднит,
В голову пикою грянул, и надвое череп расселся.
Последним пред битвой бессмертных пал Астеропей,
Ветвь Пелегона, которого Аксий широкотекущий
С юной родил Перибоею, Акессаменовой дщерью
Старшею; с нею поток сочетался глубокопучинный.
Быстро Пелид устремлялся, а тот из реки на Пелида
Вышел, двумя потрясающий копьями: дух пеонийцу
Ксанф возбуждал: раздражался бессмертный за юношей красных,
Коих в пучинах его Ахиллес убивал без пощады.
Но Астеропееву душу мечом Ахиллес исторгнул:
Чрево близ пупа ему разрубил, и из чрева на землю
Вылилась внутренность вся...

(Ил. 21)

Певец на высоком сиденье поет дальше о битве богов (Ил. 21; 22):

Но меж другими бессмертными вспыхнула страшная злоба,
Бурная, чувством раздора их души в груди взволновались.
Бросились с шумной тревогой; глубоко земля застонала
<...> Арес <...> ударил копьем в драгоценный эгид многокистный,
Зевсова дочь отступила и мощной рукой подхватила
Камень, в поле лежащий, черный, зубристый, огромный,
В древние годы мужами положенный поля межою;
Камнем Арея ударила в выю и крепость сломила. <...>
За руку взявши его, повела Афродита богиня,
Тяжко и часто стенящего; в силу он с духом собрался.
Но, Афродиту увидев,<...>Афина бросилась с радостью в сердце;
Быстро напав на Киприду, могучей рукой поразила
В грудь; и мгновенно у ней обомлело и сердце и ноги.
Оба они пред Афиною пали на злачную землю.
После же битвы богов Гектора злая судьба совершилась:
<...> Как звезда меж звездами в сумраке ночи сияет,
Геспер, который на небе прекраснее всех и светлее, —
Так у Пелида сверкало копье изощренное, коим
В правой руке потрясал он, на Гектора жизнь умышляя,
Места на теле прекрасном ища для верных ударов <...>
Там лишь, где выю ключи с раменами связуют, гортани
Часть обнажалася, место, где гибель душе неизбежна:
Там, налетевши, копьем Ахиллес поразил Приамида;
Прямо сквозь белую выю прошло смертоносное жало <...>
Все, изумляясь, смотрели на рост и на образ чудесный
Гектора и, приближаясь, каждый пронзал его пикой.
Ахиллес же на Гектора недостойное дело замыслил:
Сам на обеих ногах проколол ему жилы сухие
Сзади от пят и до глезн и, продевши ремни, к колеснице
Тело его привязал, а главу волочиться оставил.
Но Феб от него, покровитель,
Феб и от мертвого вред отклонял; о герое и мертвом
Бог милосердствовал: тело его золотым он эгидом
Все покрывал, да не будет истерзан, Пелидом влачимый.
Глядите же, раны какие видел Скамандр
У бессмертных богов и людей!

Так пел певец. Когда он умолкает, жрица словами Орфея (XXXVII о.г.) призывает богов, властвующих созиданием и преображением:

О Титаны, о чада прекрасные Геи с Ураном,
Наших отцов прародители, вы, кто под толщей земною
В Тартара доме, во глубях подземных теперь поселились,
Вы, о исток и начало всего, что смерти подвластно, —
Многострадальных существ, наземных, морских и пернатых,
Ибо от вас происходит все то, что рождается в мире.
Вас умоляю — от нас отдалите вы гнев вредоносный,
Ежели нашему дому пошлют его мертвые предки.

У храма Гекаты факелы гаснут. Жрица исчезает внутри, с нею певец. Жрец Гермеса берет вместе со своим жезлом, на котором здесь лишь одна змея, последний светильник, шагает в гору, к храму Посейдона, и зовет: «За мною!» Когда все идут, он громко молится словами Орфея:

Слушай меня, о Гермес, сын Майи, о вестник Зевеса!
Сердце имущий несильное, ты, состязаний блюститель,
Смертных владыка, со множеством замыслов Аргоубийца!
О мужелюбец, в крылатых сандалиях, слов прорицатель,
В радость тебе и борьба, и обман, и коварство, о хитрый,
О толкователь всего, беззаботный, о выгод даритель.
Ты, безупречный, и мира защиту в руках своих держишь,
О Корикиец, пособник, пестры твои хитрые речи,
В деле помощник, о друг для людей в безвыходных бедах,
Ты — языка величайшая сила, столь чтимая в людях,
Внемли и жизни моей благое пошли окончанье —
Быть на ногах, в наслажденьи ума и памяти твердой!

человек в звездах и стихиях

«Целостный земной и естественный и темный человек в звездах и стихиях»
— так писал в 1722 году ученик Якоба Бёме Иоганн Георг Гихтель
в своей «Практической теософии»

Впереди шагают «мертвые» с девушками и женщинами, за ними — юноши с волками. Корифейка поет орфически:

Буду я Ночь воспевать, что людей родила и бессмертных,
Ночь — начало всего, назовем ее также Кипридой.
Кругом бредя, ты играешь, гонясь за живущими в небе,
Либо, коней подгоняя, к подземным богам устремляешь
Бег их и светишь в Аиде опять, ведь тобой управляет
Строгий Ананки закон, что всегда и для всех неизбежен.
Ныне, блаженная, всем вожделенная Ночь, — умоляю,
Внемли с охотой словам к тебе обращенной молитвы,
Мне благосклонно явись, разогнав мои страхи ночные!

У юношей больше оснований бояться, чем у девушек: волколюди не отстают и знай хлещут их колючками. Сползла рубаха — а иной одежды здесь не терпят, — развязались сандалии, всё тотчас исчезает, и последние из мистов уже пятятся задом, чтобы хоть как-то себя защитить. Жалобщикам достается еще пуще. Углядев одного или нескольких отмеченных Паном юношей, волки рьяно берут их в оборот, а остальные с ужасом смотрят, как на одного или нескольких нагих юношей набрасывают оленью шкуру или лоскутья бычьей кожи, мокрые от крови. Если юноша оказывается лежащим на спине, «мертвые» тотчас становятся на края кожи и награждают его болезненными пинками, насмехаясь вместе с Гомером (Од. 4): «На море пенно-широком находится остров, лежащий против Египта; его именуют там жители Фарос. Здесь пребывает издревле морской проницательный старец, равный бессмертным Протей, египтянин, — разные виды умеет он принимать и являться способен всем, что ползет по земле, и водою, и пламенем жгучим. Кожи тюленьи из вод принесла Менелаю богиня, чтобы спрятался он и старца смог удержать, который, увидя, что все чародейства напрасны, сделался тих и ответ на вопрос его дал. Старцу сему открыта минувшего бездна и грядущее как на ладони. Ты теперь, юный Протей, рвися из хватки, меняйся, старца великого дар отыщи и открой нам судеб назначенье. — Говори же немедля, кто здесь пинает тебя!»

Гермес, или его жрец, впереди всех поднимается выше в гору, снова восклицая: «Следуйте за мной!» Побитых юношей отпускают, и волки гонят их к храму Посейдона. Там у восточного входа ждет Афродита. Ее жрица зажигает огонь на открытом столообразном алтаре, делает Гермесу знак стать по левую руку, а когда воцаряется тишина, произносит:

Нити судеб прядущая наших, Клото!
Ты, о Лахесис, дающая каждому жребий,
Третья сестра — Неизбежность-Атропос,
Будьте к мистам добры, помощью их осчастливьте!

Три темные старухи под пурпурными покрывалами выходят из дверей храма. Они несут короткую мачту с еще более короткой реей. Афродита кричит через головы мистов в темное, дикое поле:

Нету на свете убийств, не отмщенных тобой, Тисифона!
Дерзость людскую уздой ты смиряешь, Мегера!
Ты, Алекто, назначаешь возмездье сурово!
Вечные судьи, богини змеиноволосые,
Мукою тяжкой от скверны вы очищаете мир.
Промыслом вашим благим силы мистов умножьте!

Волки сквозь толпу прокладывают дорогу к алтарю еще трем жутким, темным фигурам, помогают им нести корабельный киль. Гермес подводит всех к Мойрам и ремнями прикрепляет мачту к килю. Затем волки хватают самого сильного, самого перепачканного кровью юношу, привязывают ремнем к этому сооружению — руки к штевню — и ставят его в углубление позади алтаря. Пока миста привязывают, Гермес стирает кровь, оставляя пятна лишь в местах ранений, полученных на Скамандре богами. Из поставленной вертикально связки сверху выступает киль.

Мойры и Эринии вшестером образуют на заднем плане полукруг. Афродита и Гермес стоят перед алтарем. Богиня указует мистам на окровавленного юношу, подвешенного к стойке, и восклицает: «Пророчество!» Одновременно Гермес поднимает свой жезл (длиной в половину человеческого роста и лишь с одной змеей, которая золотом сверкает на черном фоне). Некоторое время он молчит, все замирают в спокойном созерцании.

Когда Гермес опускает жезл, Афродита без светильника и без провожатых сходит с холма к святилищу Матерей-в-Долине. Шесть старух, до сих пор стоявшие за алтарем, следуют за ней в некотором отдалении. Волков больше не видно. Наверху «мертвые» и мисты вместе с Гермесом ждут у дверей храма, пока оттуда не выходит жрец Посейдона в черном одеянии. Он и Гермес отвязывают юношу, обертывают его в льняное полотнище, кладут на носилки. Двое «мертвых» поднимают носилки, двое других зажигают факелы от огня на алтаре и медленно шагают в долину, куда ушла Афродита. За ними идут Посейдон, Гермес, «мертвые» и мисты. Никто никого не погоняет. Полночь миновала.

характер становится судьбой

Перед новым плаванием Персефона делает мачту килем — характер становится судьбой

Возле Метроона Афродита зажгла огонь на выложенной камнем круглой площадке — именно такие площадки служат алтарем подземным богам. Мойры и Эринии набрасывают на плечи белые плащи и приподнимают пурпурные покрывала. Ужасом от них уже не веет, к тому же они стали неразличимы. Молча восседают они на высоких сиденьях, образуя полукруг между алтарем и храмом. «Мертвые» останавливаются перед восточным фасадом, факелоносцы занимают место по бокам дверей. Старый жрец Посейдона в черном и жрица в белом входят в храм. Гермес, расставляя мистов с восточной стороны алтаря, все время присматривает за огнем. Потом он бросает в огонь ладан и молится, обратившись лицом на восток:

Форкис, рожденный Землею и морем Понтийским,
Склоняем главу мы пред властью твоей в этом месте.
Пусть дети твои страхов чрезмерных не нагоняют на мистов.
К просьбе моей, о великий, будь благосклонен.

И как бы к себе самому, пристально глядя в огонь:

Персей иль, быть может, иной из древних героев,
Что умел укротить Форкиса дщерей,
Погрузи в души мистов твой образ!

Вновь глядя на храм, он продолжает:

Рея-владычица, ты, первородного дщерь Протогона!
Летом он знойным как лев-небожитель быка задирает,
Зимою же мистам дарует спасенье.
Блаженная Крона супруга, ты любишь неистовства в громе тимпанов,
Любы тебе среди гор завыванья ужасные смертных,
Ухо твое к нам преклони этой ночью.
Мистам теперь помоги благосклонным советом,
Мирным покоем наполни их души во смерти!

Из храма опять выходит старый жрец, на сей раз в белом, с золотой эгидой и в пурпурном плаще. Гермес раздувает огонь. Старик — теперь это Кронос-Дионис-Плутон — сдергивает с носилок покров, поднимает юношу, набрасывает на него пурпур и ведет в храм. Там они расспрашивают друг друга о загадках обрядов нынешней ночи, в той мере, в какой открывается дух юноши. Эти тайны мы оставим им.

Гермес делает мистам знак подойти к шести тронам между алтарем и храмом. «В священной робости спросите о судьбе земного круга, города, а уж потом — о вашей собственной», — говорит он. Начинаются тихие, вполголоса, беседы.

Сведущая в судьбах жрица — любая из шести — прежде всего, как правило, спрашивает: «Что ты видел?» Ответ может быть каким угодно. Если в нем, сколько бы ни варьировался вопрос, не будет ничего особенного, жрица скажет: «Ступай к Пану и брось жребий у твоего сатира!» Так мисты поодиночке идут к выходу. Сатиры следят, чтобы никто не сбился с пути.

Того же, кто что-либо расскажет о пережитом священном событии, старухи дополнительными вопросами побуждают к самораскрытию, подробно толкуют пережитое и указывают возможность его применить. Если мист вспомнит разыгранную у храма Гекаты битву на Скамандре из «Илиады» — в более архаические времена пелись более древние сказания, — ему раскрывают общий смысл образа подвешенного перед храмом Посейдона юноши либо толкуют загадку этой сцены посредством ее вариации, скажем — через спасение Ахиллеса из зыбучих приречных песков Посейдоном и Афродитой, хотя до сих пор эти божества сражались с ним как противники.

Рея

Рея

Если мист пытается поведать об оккультном восприятии через некий орган, жрицы устанавливают точное местоположение этого органа, сравнивая его затем с красными пятнами, на теле юноши, и значительное их количество само по себе проясняет зачаточность собственного восприятия. Ну а начни мист излагать содержание видения, его посылают к жрице в храм.

Там опытная служительница отделяет фантазии от истины, болезненно-навязчивую речь от неспешного свободного рассказа. Все, что жрице представляется здоровым и правдивым, она упорно извлекает дальше, советуя почаще вспоминать эту беседу наедине с собой. «Если б Одиссей, — замечает она, — погруженный феаками в сон, похожий на смерть, и высаженный на Итаке близ пристани Форкиса, в гроте нимф, не пересчитал бы тотчас после пробужденья и не назвал поименно все подаренные ему богатства, он бы никогда не вернулся в этот грот после избиения коварных женихов Пенелопы, которое отняло у него все силы, и сокровища так бы там и остались, забытые. Вот и ты должен поведать мне обо всем, что видел, слышал- или чувствовал, тогда сокровища ночи таинств останутся с тобою». Жрица охотно выслушивает любое сказание, особенно сказание о Персее. Гомера она привлекает для толкования, ведь мисты большей частью живут эпосами, и великие произведения долго, порою всю жизнь трогают их душу, потому что помогают бодрствовать духу таинств, который иначе легко канет в забвенье.

Изобилие истинных образов у Гомера едва ли не бесконечно. Если в речи миста звучат болезненные нотки или он вдруг начинает явно упиваться рассказом об увиденных образах, достаточно упомянуть о приключениях у Кирки-Цирцеи или Калипсо либо о том, как скромно-человечная Навсикая в конечном итоге куда больше способствовала спасению героя, чем обе богини. Бывают и такие, что упорно выспрашивают подробности устройства мистерий, — им, если они мало-мальски понятливы, можно указать на трех девушек, связанных с Ахиллесом: первая, на острове Скирос, Дейдамия, родила ему сына Неоптолема; затем ему была обещана дочь Агамемнона Ифигения, но Артемида перенесла ее в Тавриду и сделала там жрицей; и наконец, он захватил под Троей девушку с Лесбоса, по имени Брисеида, прекрасную, как Афродита, однако же предводитель войска, царь Агамемнон, отнял ее у героя, и по этой причине Ахиллес сорок дней не участвовал в сраженьях, лишь после битвы на Скамандре, смерти Гектора и ночного выкупа его Приамом Ахиллес наконец в мире почиет рядом с нею на ложе.

Одному из посланных в Метроон мистов перед жрицею в пурпурном покрывале является легкий, точно радуга, образ Одиссея — герой падает с плота в море, сбрасывает одежду и обертывает грудь покрывалом Белой морской богини Ино, которое помогает ему миновать смертоносный прибой и добраться до берега страны феаков (Од. 5). Едва этот образ исчезает, возникает другой, показывающий более раннее крупное кораблекрушение, которое постигло героя вблизи бездонного морского водоворота Харибда. Молния разбивает корабль в щепки, ломает киль и мачту (Од. 12). Тут мист смекает, что сегодня ночью видел это несчастье перед храмом Посейдона, страшное и для него самого тоже, ибо молния поразила его душу! Вот что он там выстрадал. Наконец образы облечены в слова рассказа и развеялись, и жрица велит еще раз точно повторить самое важное, чтобы ни одно духовное впечатление не пропало втуне.

«Толстокожие» сперва возвращаются во владения Пана, к мосту. Сатир-наставник опять подводит своего подопечного к игровой доске; ему еще раз говорят о начальном жребии и о том, как он же сам его истолковал, особенно подчеркивая имя древнего героя, коль скоро мист назвал одно из срединных полей. Затем сатир велит снова бросить жребий — он даст подтверждение или что-то добавит. Если выпадает аналогичное толкование, особенно если герой тот же, сатир может сказать: «Тебя, как Одиссея, возвращающегося домой спустя двадцать лет, ожидает много могущественных «женихов», которые домогаются твоей души. Герой придет на помощь, чтобы ты не потерял свою душу. Замкни его имя в сердце, не впускай никого в это святилище, никому о нем не говори. Они подступят к тебе, вооруженные сотнею уловок, будут соблазнять почестями, должностями, властью, богатством, влюбленностью, страхом. Все это тебе дозволяется иметь вовне, в городе; но никто не должен властвовать в твоем доме и в сердце, кроме избранного тобою героя. Если — упасите боги! — настанет день, когда ты усомнишься в герое, снова приди на посвящения и скажи, почему ты пришел».

Того же, кто говорил в Метрооне, храме Матерей, со жрицей, один из «мертвых» провожает к Пану, который, задавая два-три вопроса, прощупывает душу миста и назначает исход. Жребий более не бросают. Пан милостив; он любит таинства, а неприкрашенную, природную жизнь знает лучше и точнее других. Если самый настрадавшийся приходит к нему непробужденным, Пан защищает беднягу от высокомерия и печется о его телесном очищении, приказывая двум сатирам: «Идите с этим юношей к запруде и очистите его с головы до ног! А после — живо через мост, чтоб юноша до рассвета вернулся домой и никто из граждан не видел его нагим». Самому юноше он говорит: «Чем ты был здесь — спасибо за службу! — тебе уже не бывать. Молчи обо всем, ибо так велит суровый закон, а еще затем, чтобы не стяжать на себя сраму. Коли ты через год осенью пожелаешь участвовать в Элевсиниях, заблаговременно выучи гимн Гомеров Деметре! Ну а теперь поспеши умыться!»

Встретив миста, которому этой ночью было видение, Пан в кратких словах хвалит его и добавляет: «Безмолвно в мыслях веди сам с собою об этом беседу и примечай, где в жизни или в стихах подобное встретишь. Далее путь лежит в Элевсин».