Дитер Лауэнштайн
ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

IV. Великие мистерии

У Колодца Прекрасных Хороводов

Оказав почести изображению божественного Иакха у жертвенника Триптолема, иерофант вместе с этим изображением, сопутствуемый жрецами, пересекал площадку для танцев и входил в ворота священного участка, которые тотчас закрывались. Юноши поодаль расседлывали коней, а затем, с новыми факелами, пешей цепочкой окружали хороводную площадку между колодцем Деметры и храмом Артемиды; если цепочка была коротка, ее удлиняли красным канатом. Вокруг толпились мисты. На большом алтаре перед храмом, в северо-западной части площадки (нетрадиционная ориентация для храма и алтаря!), жрецы, первый из которых именовался эпибомий, или «тот, что у алтаря», разводили жаркий костер и бросали в него пеллны — жертвенные лепешки в честь «обеих богинь». Животных жертв здесь уже не приносили. Во время таинств действовало правило Кекропа: не приносить в жертву ничего, что имеет душу.

Открытая площадка для танцев перед священным участком, построенная Писистратом, была больше и красивее всех существовавших до и после нее. По окончании персидских войн священный участок был расширен, а стены его укреплены; однако ради этого площадку урезали на треть. Хороводы сократились. Элевсинцы ежегодно наслаждались этим продолжительным публичным зрелищем, но афинским мистам, которые располагали весьма ограниченным временем, сокращение хороводных обрядов было на руку. К тому же значение танца вообще падало. Когда в VI веке из него родилась драма, он с его безмолвной древней стилистикой стал еще менее понятен. Впрочем, и в новой драме хор обращался к танцу куда чаще, нежели, как правило, полагает наш современник.

Еще и в VII веке перед мистериями, как свидетельствует Аристофан в «Лягушках», молодые неофиты, уроженцы Элевсина — все в девичьем платье, — непременно участвовали в культовых танцах. Не в пример афинянам, они не совершали долгого утомительного перехода и могли начать в нужное время. В архаической древности, вероятно, порой уже сам танец вызывал желанный «созерцательный образ» — подтверждение тому минойские геммы. В ту пору хорошо подготовленные неофиты составляли хор, а двое жрецов или по крайней мере двое посвященных изображали богов. Но начиная с эпохи Солона (ок. 600 года до Р.Х.) мисты, в большинстве своем уже афиняне, стали зрителями, а танцевать доставалось хору элевсинских неофитов; когда же обряд на священной территории был расширен, к ним присоединились семнадцати-восемнадцатилетние элевсинские девушки, и танец стал целым представлением. Но в роли богов по-прежнему выступали жрецы или тщательно подготовленные посвященные.

Юноши в девичьем платье или девушки (в идеале «пятьдесят дочерей Океана») плотной цепочкой медленно обходили колодец Деметры, затем размыкали круг и в искрометном танце проворно разбегались по всему пространству площадки. Апулей называет это «пиррическим танцем»154, сюжет которого — суд пастуха Париса о богинях Юноне (Гере), Минерве (Афине) и Венере (Афродите). О близких сюжетах сообщают и бронзовые таблички из до-дорического храма Аполлона в Амиклах. Тамошний миф ведет начало из II тысячелетия, таблички возникли около 500 года до Р.Х. Аполлон изображен рядом с юношей Гиакинфом, своим отражением в подземном Гадесе; далее Персей и Тесей.

Что до сопровождающих танец текстов, то элевсинские поэты имели достаточно широкий выбор тем. Необходимое содержание можно почерпнуть в V гомеровском гимне. Возможно, со времен Солона им и ограничивались; если существовал запас времени, мистерия готовилась постепенно. Тогда сначала в честь Афродиты танцевали Близнецы. Затем богиня производила на свет от пастуха Анхиза сына Энея. Вместе с Артемидой и Афиной она являлась царевичу-пастуху Парису, и в итоге становилось ясно, что здесь приводятся в движение первозданные титанические силы, вот так же, как у Еврипида:

Звездный Зевесов Эфир пусть поведет хоровод!
Всех впереди Селена, богиня Луны, выступает,
И пятьдесят следом за нею дочек Нерея
Кружат в безмерных пучинах глубин вековечных.
Так почитают богиню в венце золотом из колосьев,
Чтут и плющом увенчанную дочь [Персефонею].

У Аристофана в «Лягушках» хор мистов славит Элизий, светлое место в Гадесе,

обитель блаженных, а затем и бога, который им предводительствует:

Иакх наш, снизойди к нам, золотых стен обитатель!
Иакх, о Иакх!
К нам приди, на святой луг, на зеленый!
С нами будь рад, в наш вступи ряд!
Пусть венок мирт многоцветных
Пышнокудрый окружит лоб!
Попляши, бог! И ногой в лад бей о землю!
Восхити дерзновенный
И веселый хоровод,
Наших гор сонм, наших плясок богомольных череду,
Песни мистов посвященных!
Раздуй свет искряных смол, поднимай ввысь знойный витень!
Иакх, о Иакх,
Ты, ночных хороводов пламеносец!

Под речитатив певца подробно вытанцовывался миф, связанный с этим местом. До наших дней сохранился гимн из 495 шестиарсисных стихов о страстях и деяниях богини Деметры. Судя по стилю, написан он в VIII или VII веке до Р.Х.

Песнь повествует: у Матери полей есть дочь по имени Персефона, а проще — Кора, «девушка». На Троицу она со своими подругами Артемидой и Афиной играет на цветущем лугу. Оттуда ее похищает Плутон и увозит в свой чертог, в Гадес. Там она делит с ним трон, становится царицей мертвых. Последний вопль ее достиг слуха матери — но больше Деметра ничего не ведает. Девять дней скитается она по земле в поисках дочери. На рассвете десятого дня Геката советует ей расспросить Гелиоса, всевидящего солнечного титана. От него Деметра узнает о похищении и об имени похитителя.

Разгневавшись на богов, допустивших злое дело, Деметра блуждает в мире людей, приняв облик древней старушки. Однажды вечером сидит она у городского колодца в Элевсине, и тут за водою приходят четыре дочери царя Келея («дятла»). Старуха рассказывает им, что она была похищена с Крита разбойниками и в Южной Аттике сумела от них убежать, а затем, представившись нянькой, расспрашивает девушек о состоятельных городских семействах. Девушки обещают поговорить со своей матерью Метанирой, и вот та приглашает пришелицу няней к новорожденному сыну Демофонту.

Когда старуха входит, Метанира предлагает ей свое кресло, Деметра же предпочитает скамью, на которую служанка Ямба набрасывает овчину. Недвижно и печально смотрит богиня в пространство перед собою, пока Ямба балагурством и солеными шутками не вынуждает ее засмеяться. Царица угощает гостью вином, но старуха просит кикеон, напиток из полея и поджаренной ячной муки.

Нянюшка не дает своему питомцу ни молока, ни иной человечьей еды, однако младенец растет и крепнет. Метанира ночью подглядывает за старухой и видит, как та, словно факел, погружает ребенка в огонь очага. Царица вскрикивает от ужаса. А ведь не помешай она богине, та наделила бы мальчика вечной жизнью и молодостью. Теперь Деметра опускает ребенка на землю у очага и в гневе восклицает: «Жалкие, глупые люди! Ни счастья, идущего в руки, вы не способны предвидеть, ни горя, которое ждет вас! Непоправимое ты неразумьем своим совершила. Клятвой богов я клянусь, водой беспощадного Стикса, — сделать могла бы навек не стареющим я и бессмертным милого сына тебе и почет ему вечный доставить... В непреходящем, однако, почете пребудет навеки: к нам он всходил на колени, и в наших объятиях спал он. Многие годы пройдут, и всегда в эту самую пору будут сыны элевсинцев войну и жестокую свалку против афинян вчинять ежегодно во вечные веки...»155

Всю ночь Метанира и ее дочери в испуге молятся богине. Затем элевсинцы строят на холме священную обитель, Анакторон, Дом владычицы. Деметра во гневе и тоске удаляется в храм. Целый год не дает она взойти семенам, и наконец боги в страхе за все живое посылают Гермеса к Плутону — просить подземного владыку отпустить из мрака на свет похищенную супругу. Плутон отпускает Кору, но прежде дает ей проглотить крохотное зернышко граната.

Ликуя, Кора возвращается к матери. Та немедля вопрошает: «Дочь моя, [вкушала ль ты] в Гадесе пищи... Если ж вкусила, обратно пойдешь и в течение года третью будешь ты часть [июль—октябрь. — Д.Л.] проводить в глубине преисподней. Две остальные — со мною, а также с другими богами»156.

Дочь рассказывает, как она с подругами, среди которых были ее девственные сестры Афина и Артемида, играла на лугу, собирая цветы, как Плутон похитил ее от них и как перед возвращением силой заставил проглотить зерно граната. Теперь она знает, что ей предстоит. К матери и дочери вместо давней подруги Артемиды присоединяется Геката; отныне она становится служанкою и спутницей Персефоны как владычицы Гадеса.

Зевс же посылает предвечную Рею, дабы она примирила свою гневную, одетую в черное дочь Деметру со всеми богами. И титанида успешно выполняет эту миссию. Гнев Деметры против богов унимается, а гнев против людей Деметра смиряет сама, установив священные таинства — teletai или orgia. В мельчайших подробностях наставляет она первого своего миста Триптолема, как надлежит праздновать эти оргии. И когда элевсинские правители под руководством Триптолема отправляют таинства, на полях вновь вырастает ячмень, более всего любезный богине. Вслед за Триптолемом первыми мистами были Диокл, Евмолп и Поликсен: « «Таинства ж в нем я сама учрежу, чтобы впредь, по обряду чин совершая священный, на милость вы дух мой склоняли». Так сказала богиня... «Об них [таинствах] ни расспросов делать не должен никто, ни ответа давать на расспросы: счастливы те из людей земнородных, кто таинства видел. Тот же, кто им непричастен, до смерти не будет вовеки доли подобной иметь в многосумрачном царстве подземном»157.