Аль-Мутанабби
СТИХОТВОРЕНИЯ

избранные
* * *

Кинжалы огня с моего языка срываются, как с кремня,
Приходит ко мне от разума то, чему не уйти из меня, -

Море! Бездонна его глубина, бьёт за волной волна,
Всю Землю и Семь Небес затопи – не вычерпать их до дна.

Я сам приказываю себе, - и если пора придёт
В жертву своё естество принести, такой, как я, принесёт!


* * *

До каких я великих высот возношусь,
И кого из владык я теперь устрашусь,

Если все на земле, если все в небесах -
Все, что создал аллах и не создал аллах,

Для моих устремлений - ничтожней, бедней,
Чем любой волосок на макушке моей.


* * *

Доколе, живя в нищите, бесславную долю
Ты будешь покорно сносить, - доколе, доколе?

Ведь если ты честь обрести не сможешь в сраженье –
То, чести не обретя, умрёшь в униженье.

Так, веруя в бога, лети с оружьем в руках:
Для гордого гибель в бою – как мёд на устах!


***

Постойте, увидите ливень мой - тучи уже собрались,
И не сомневайтесь: тому не бывать, чтоб эти слова не сбылись.

Ничтожества камни швыряют в меня - их камни, как вата, легки,
И, метясь в меня, лишь себя поразят лжецы и клеветники.

Не зная меня, не знают они, что суть им моя не видна,
Неведомо им, что ведома мне незнания их глубина,

Что я, даже всею землей овладев, сочту себя бедняком,
И, даже созвездия оседлав, сочту, что бреду пешком.

Для мыслей моих ничтожно легка любая высокая цель,
Для взоров моих ясна и близка любая из дальних земель.

Я был величавой, крепкой горой, но, видя повсюду гнет,
Почувствовал я, как в моей душе землетрясенье растет.

Тогда от гнева я задрожал, грозною думой объят,
Подобно верблюдицам, чьи бока при каждом звуке дрожат.

Но только опустится мрак ночной, искры от их копыт
Так ярко дорогу нам озарят, как факел не озарит.

На быстроногой верблюдице я - словно на гребне валов,
Меня устремляющих по морям, которым нет берегов.

Проносится весть обо мне быстрей, чем среди сплетниц - слух,
И, в тысячи жадных ушей превратясь, страна затаила дух.

Кто ищет величья и славы такой, какую хочу обрести,
Уже не заботится, жизнь или смерть его ожидают в пути.

О нет, кроме гибели ваших душ, не знаем мы цели иной,
А средство, чтоб цели этой достичь, - только клинок стальной.

Приходит меч, - и время в душе расстаться с жильем земным
Уходит меч, - и даже скупой не будет больше скупым.

Скудна будет жизнь, если гордость свою не утолю сполна,
Но скудной не станет она оттого, что пища моя скудна.


* * *

Непрошеным гостем пришла седина, окрасила кудри до плеч,
Уж лучше бы сразу в багряный цвет их перекрасил меч.

Исчезни, сокройся, сгинь, белизна, белее которой нет, -
Безрадостней ночи для глаз моих этот печальный цвет.

Разлука с любимой - вот пища моя, тоскою мой дух томим,
Ребенком я был, когда полюбил, а к зрелости стал седым.

Увижу чужого становья след - о ней расспросить хочу,
Увижу чужих, незнакомых дев - и сердцем кровоточу.

В тот день, навсегда расставаясь со мной, горько вздохнула она
О том, что душа нерушимо верна, а встреча - несуждена.

Слились наши губы, - и слезы мои стремились к ее слезам,
И, страх поборов, устами она припала к моим устам.

Сок жизни вкусил я из уст ее, - в нем столько живящих сил,
Что, если б на землю пролился он, мертвых бы воскресил!

Глазами газели глядела она, а пальцы, как стебельки,
Стирали струистой росы ручейки с ее побледневшей щеки.

Но мне приговор выносить не спеши, - любимая, ты не права,
Дороже мне твой приговор, поверь, чем вся людская молва.

Ты страхом охвачена, - этот страх не в силах и я подавить:
Но боль я скрываю в своей душе, а ты не умеешь скрыть.

А если бы скрыла, -- сгорела бы вмиг одежда твоей красоты,
В одежду отчаянья так же, как я, тотчас облеклась бы ты.

Пустыми надеждами тешить себя не стану я все равно, -
Уменье довольствоваться нуждой душе моей не дано.

Не жду, что страданья и беды решат меня стороной обойти.
Пока я твердостью дум своих не прегражу им пути.

Жестокие ночи кляни, - в нищету меня повергли они,
Прости же оставшегося ни с чем, безвинного не кляни.

Достойных искал я среди людей, а только овец нашел.
О щедрости слышал много речей, но только слова обрел.

Таких я увидел, что честью бедны, зато богатством горды,-
Не нажили столько чести они, сколько я нажил нужды.

Я дольше любого терпенья терпел, теперь устремляюсь в бой.
И знайте: сравниться с боем моим не сможет бой никакой.

Когда над равнинами в полный рост выпрямится война,
Коней заставлю я побледнеть - так будет она страшна.

Удары посыплются скоро на них, - и, криками оглушены,
Как в буйном безумии, задрожат и захрапят скакуны.

Жестоко изранены будут они, их участь невесела -
Как будто стебли горькой травы опутают их удила.

Сегодня любой обнаженный меч ждет, что ему передам
Державу, отданную во власть наемникам и рабам.

Считает излишними старец-меч пять ежедневных молитв:
Готов даже в храме он кровь пролить, жаждет великих битв.

В разгаре сраженья этим мечом вражеских львов бодни,
Не меч отпрянет от их брони - сами отпрянут они.

О молниях в небе заставит забыть молния в длани моей,
И долго пропитанной кровью земле не нужно будет дождей.

Черпни из источников смерти, душа, к цели себя направь:
А овцам и страусам - жалким сердцам - источники страха оставь.

И если в сраженье тебя не пущу, с копьем, на лихом коне,
Отваги и славы братом родным больше не зваться мне!

В дни, когда голодно воронье и яростна жажда клинка,
Тому ли царить, кто лишь мяса кусок что ждёт мясника?

Такой, и во сне меня увидав, от страха уже не уснет,
А если за воду примет меня, охотней от жажды умрёт.

Назавтра встретиться предстоит отточенному мечу
С владыками теми, чью ложь и спесь давно усмирить хочу.

Смирятся они, - тогда ни к чему карающий блеск мечей,
А не смирятся, - так мало мечей для этих упрямых шей!


* * *

О сердце, которое не веселит чаша с хмельною влагой,
О жизнь, что подобна скудным дарам, поданным жалким скрягой.

О век, о ничтожные люди его - презренные мелкие души,
Хотя иногда и вселяетесь вы в огромные важные туши.

Но знайте: я – не из их числа, хотя среди них и живу я, -
Не та ли земля среди грубых камней россыпь таит золотую.
На глупых кроликов погляди, которых зовут царями:
Раскрыты глаза у них широко, но спят они целыми днями.

А смерть разрушает их тучную плоть - бренные их жилища,
Хоть нет у такого иного врага, кроме их жирной пищи.

Взгляните на конницу этих владык – сражения ей незнакомы,
Как будто копья её бойцов сделаны из соломы.

Ты сам – свой единственный друг, а нет тот, кого, называешь другом:
Пускай он любезен, пускай на словах готов он к любым услугам.

Когда берутся закон блюсти без разума и без толку,
Не падает меч на шею того, кто меч точил втихомолку.

Подобное ищет подобья себе, - и, этот закон признавая,
Скажу я: таков этот мир, что ему подобней всего негодяи.

Когда бы возвысился тот, кто душой достиг высоты геройской,
Тогда опустилась бы мутная пыль, возвысилось храброе войско.

И если когда-нибудь пастырем стать достойному удалось бы,
Наверно, достойнее паствы самой пастыря не нашлось бы.

А прелесть красавиц – кто знает её, тот скажет вместе со мною:
Свет, а внутри его темнота – вот что она такое!

Но если молодость нас пьянит, словно хмельная чаша,
А старость печали одни сулит, то жизнь – вот погибель наша!

Одним прощается скупость их, в других порицают скупость:
Одним прощается глупость их, в других обличают глупость.


Невольно сравниваю себя и тех, кто со мною рядом,-
Жить среди них такому, как я, становится сущим адом!

Что хочешь увидишь на этой земле, - но после исканий бесплодных
Поймешь ты, чего не хватает ей: отважных и благородных.

Вот если бы отдали люди земле пороки и недостатки,
А взяли себе совершенство её, - иные пришли бы порядки!


* * *

О помыслах великих душ могу ли не скорбеть я?
Последнее, что помнит их, - ушедшие столетья.

Ведь люди при царях живут - пока стоят у власти
Лишь инородцы да рабы, не знать арабам счастья.

Ни добродетелей у них, ни чести, ни познаний,
Ни верности, ни доброты, ни твердых обещаний.

В любом краю, где ни шагну, одно и то же встречу:
Везде пасет презренный раб отару человечью.

Давно ль о край его ногтей писец точил бы перья,
А нынче он на лучший шелк глядит с высокомерьем.

Я на завистников смотрю, как на ничтожных тварей,
Но признаю, что я для них подобен грозной каре.

Как не завидовать тому, кто высится горою
Над человеческой толпой, над каждой головою!

Вернейший из его друзей пред ним благоговеет,
Храбрейший, видя меч его, сражаться не посмеет.

Пускай завистливой молвы ничем не остановишь,
Я – человек, и честь моя – дороже всех сокровищ.

Богатство для скупых – беда. Не зрит их разум слабый:
Таких скорбей и нищета в их дом не принесла бы!

Ведь не богатство служит им, они богатству служат,
И время рану исцелит, а подлость – обнаружит.


* * *

Я с конницей вражьей, чей вождь – Судьба, упорно веду сраженье
Один, - но нет, я не так сказал: со мною – моё терпенье.

Я грозен и смел. Но бесстрашей меня моя же неуязвимость.
Упрямей и твёрже день ото дня сокрытая в ней решимость.

С невзгодами так расправляюсь я, что, брошены мной во прахе,
Они вопрошают: то смерть умерла иль страх отступает в страхе?

Бурливым потоком бросаюсь в бой, как будто две жизни имею
Иль знаю, что жизнь у меня одна, но люто враждую с нею.

Душе своей развернуться дай, пока ещё не улетела, -
Недолго соседями в доме одном будут душа и тело.

Не думай, что слава – лишь мех с вином, весёлый пир да певичка,
Слава – клинок, невиданный бой, с врагом смертельная стычка.

Слава – властителям шею рубить, чтобы тяжёлой тучей
Вставала до неба чёрная пыль за ратью твоей могучей.

Чтоб в мире оставил ты гул такой, катящийся над степями,
Как если бы уши зажал человек обеими пятернями.

Когда превосходства не бережёшь, дары у ничтожных просишь,
Тогда превосходство тому отдаёшь, кому благодарность приносишь.

А тот, что годами копил и копил, стараясь собрать состоянье,
Подобен тому, кто себе самому всю жизнь давал подаянье.

Для всех притеснителей быстрый, лихой конь у меня найдётся –
С горящей ненавистью в груди витязь на нём несётся.

И там, где вина не захочется им, без жалости и прощенья
Он чашу им даст на конце копья – смертельную чашу мщенья.

О сколько гор, перейдённых мной, горою меня признали.
И сколько вод, переплытых мной, морем меня назвали…


* * *

Кто всех превосходит, в того наш век бесжалостно мечет стрелы,
А мыслей лишённый - лишён и забот, - такие останутся целы.
Увы, мы в такое время живём, что всех уравнять бы хотело,
И пагубней это для гордой души, чем злейший недуг для тела.
Я в нынешней жалкой породе людей горько разочарован, -
Не спрашивай "кто?", узнавая о них: ведь разум им не дарован.
Нет края, куда я приехать бы мог, опасности не подвергаясь:
Повсюду от злобы кипят сердца, везде на вражду натыкаюсь.
Сегодня любой из властителей их, каких я немало видел,
Достойней удара по голове, чем богомерзкий идол.
Но многое я соглашусь простить, за что их ругал, а в придачу
Себя принуждён я ругать за то, что время на ругань трачу.
Ведь тонкие знания для дурака, погрязшего в чревоугодье,
Как для безголового ишака - узорчатые поводья.
Бывал я и с теми, что к скудной земле пригвождены нуждою, -
Обуты они только в липкую грязь, одеты в тряпьё гнилое.
Бывал с разорителями пустынь, - они голодны и нищи,
Готовы и яйца ящериц есть, считая их лакомой пищей.
Украдкою выведать, кто я такой, немало людей хотело,
Но правду скрывал я, чтоб мимо меня стрела подозренья летела.
Не раз и глупцом притворялся я, в беседу с глупцом вступая,
А иначе мне бы наградой была лишь злоба да брань тупая.
Коверкал слова, чтоб они не смогли мой род опознать при встрече,
Хоть было и невмоготу сносить их грубое просторечье.
Любую невзгоду способны смягчить терпенье и неустрашимость,
А грубых поступков следы стереть сумеет моя решимость.
Спасётся, кто смело навстречу идёт опасностям и потерям,
Погибнет, кто силы свои связал трусостью и маловерьем.
Богатство одежды не тешит тех, чью душу поработили, -
Красивому савану рад ли мертвец в тёмной своей могиле?
Как велико и прекрасно то, чего домогаюсь страстно! -
Судьбу за медлительность я кляну - ждать не хочу напрасно...